ЭМИЛИ  ДИКИНСОН
(1830 – 1886)

ПТИЦА СПУСТИЛАСЬ С НЕБЕС
(A bird came down the walk)

Такая тьма вокруг, что даже в полдень
На улицах включают фонари…,
Под шум дождя проснулся я и понял,
Что полдень сер – снаружи и внутри.

Стучит о крышку мусорного бака,
Отсчитывая капли: раз…, два…, три…,
Осенний дождь…, усталый, как собака,
Весь мокрый и снаружи, и внутри.

И, кажется, что связь времён распалась,
С пространством счёты личные сведя,
А та усталость, что в душе осталась –
В наследство мне досталась от дождя.

Обои отсырели – к непогоде
У деда разыгрался ревматизм,
И нет желанья – думать о свободе,
И нет здоровья – выйти и пройтись –

По лужам, где лишь фантики и спички,
Да клочья туч пускают пузыри…,
Вдоль насыпи, где стонут электрички…
А дождь идёт – снаружи и внутри.

Деревья сада в утреннем окне
Напоминают виселицы мне,
На каждой вижу грешного Иуду.
Я свою тайну с зеркалом делю –
Как галстук примеряю я петлю,
Но вешаться сегодня я не буду.

Всё это – лишь фантазия, каприз:
Глаза навыкат и язык повис,…
Но чтобы повод дать для сплетен люду,
Под чьё-то многократное «Ура!»
Мне хочется повеситься с утра,
Но вешаться сегодня я не буду.

Я жалованье завтра получу,
И поклонюсь фамильному мечу,
И облаков двухцветную причуду
Пойму, как знак безжалостной беды,
И Ювенала изучу труды,
Но вешаться сегодня я не буду.

Умрут педанты, будет банный день,
Слащавых декадентов дребедень
Склонит эпоху к пошлости и блуду,
Бернарду Шоу детство надоест,
Игрой детей займется Герберт Уэллс,
Но я сегодня вешаться не буду.

Лесной травы всеядный книгочей –
С пути собьётся маленький ручей,
Преодолев камней замшелых груду.
Наследный принц, услышав трубный вой,
Пускай своей рискует головой.
Но я сегодня вешаться не буду!

В «Роллс-ройсах», мигая фарами,
Для праздного словоблудья
Они прибывали парами –
Богатые, сытые люди.
А мелкие, но почтенные,
Что числятся в бедных лордах,
Улыбки даря надменные,
Подруливали на «Фордах».
Не ведали одиночества,
Чтоб с жизненной драмой слиться:
Сливки высшего общества…
Светские львы и львицы…
Смеялись лукавые леди,
И лорды, собравшись вместе,
Склоняли их к пошлой беседе,
Шепча комплименты из лести.
А шустрые свахи, которые
Остались без средств и занятья,
Как во времена Виктории
Несли отпечаток проклятья.
Но выглядели не старыми,
Не замкнутыми, не скучными…
А просто очень усталыми,
Измотанными, измученными…
В роскошных домах служили,
На графских балах танцевали,
Ведь в прошлом, одних – женили,
И замуж других выдавали.
А те, кто зажиточней, даже,
Солидней казаться чтоб,
Держали свои экипажи…

Их всех уничтожил потоп.

Перевёл с английского ГЕРМАН ГЕЦЕВИЧ

«Мы ясно увидели, что на том корабле
Не осталось ни одной живой души».
ЭДГАР АЛАН ПО

В настроении дня, что однажды мы прожили набело,
В чужедальнем краю, лет примерно пятнадцать назад,
Был мгновенья эфир, окрыленный дыханием ангела,
Голос женщины был, и под каменным небом закат…

Были окна, покрытые сыпью и черною оспою,
Были частные клиники и мастерские гробов,
И прохожие шли, как по льду, осторожною поступью,
Поражая похожестью на древнеримских рабов.

Беспорядок в домах извещал о минувшей напасти,
И железные двери, в прихожей устроив сквозняк,
Словно дикие звери озлобленно скалили пасти
На того постояльца, что звезды искал средь бумаг.

И бескрайняя скука, за ворот держащая цепко,
Из аптеки вела по барханам житейских пустынь…
Кто поймет, как страдает ночами душа фармацевта,
Когда он по слогам на рецептах читает латынь.

Можно в дверь постучать, только, кто на доверие клюнет?
Можно книгу издать, только, кто ее будет читать?
Можно душу открыть – пусть хоть кто-нибудь влезет и плюнет.
Лишь любовь в состоянье на звенья ту цепь разорвать.

Перед зеркалом Время играло в хозяина строгого,
Хоть в морщинах, в прыщах…, но за ним костыляла молва,
Сколько жестов и слов украшали его монологово:
Содержание – ноль…, только жесты и только слова…

Флаг победы был поднят ещё до начала сраженья,
Капитан был уверен, что выживет в море морок,
Все погибли давно, но корабль продолжает движенье,
Отплывая из гавани… целенаправленно…в срок…

День взимал свою дань, в настроенье его одиноком
Лишь дельфины за бортом смеялись, летя кувырком,
И опухший матрос, прозевав свою смерть ненароком,
Мне кивал головою, на марсель, усевшись верхом.

– Что ищешь ты среди руин, камней,
Мой старый друг, вернувшийся с чужбины,
Ты сохранил о родине своей
Взлелеянные памятью картины.

– Ищу я сад давно минувших лет,
Свет облаков, молочно-белый след
Воспоминаний и платанов тени…,
Где, словно в детстве – я бегу домой,
И в этом бегстве действуют со мной:
Ступни холмов, их низкие ступени…

– Намаялся, устал…, не прекословь...,
Что ж, отдохни под сводом колоннады,
И пусть во сне к тебе вернутся вновь:
Цветы садов и звёздные Плеяды.

– Найти пытаюсь я свой отчий дом,
Где окна занавешены плющом,
Где потолки не давят мне на плечи,
В тени сухих, раскидистых дерев,
Ищу я дом, что не похож на хлев:
Неужто блеф моих метаний вечен?

– Мой друг-изгой, привыкнешь ты, поверь,
К числу потерь – не стоит огорчаться…,
Ведь не страшна теперь любая дверь,
Лишь в прошлое тебе не достучаться.

– На фоне догорающего дня,
Твой голос недоступен для меня,
Хоть сто ушей прижми к стене вплотную, –
Слова твои понять я не могу,
Как будто на далёком берегу
Ты заживо уходишь в глубь земную.

– Мой старый друг, к чему весь этот бред?
Зачем в местах, что с детских лет знакомы,
Придумал ты страну, которой нет…,
Земле и людям чуждые законы…?

– И речь, и голос канули во тьму…,
Безмолвие повсюду…, никому
И в страшном сне такое не приснится:
Косьбу, свершая не по одному –
Проходит смерть по сердцу моему
Шипами серпоносной колесницы.
 

Перевёл с новогреческого ГЕРМАН ГЕЦЕВИЧ

Утром, в саду, солнце лижет сухим языком
Снег под окном, что разлёгся в предчувствии смутном…,
Если б вчера это солнце сверкало кругом –
Был бы настрой мой – приподнятым столбиком ртутным.

Но до рассвета метель все следы замела…,
И, отработав убойную силу удара,
Дверь распахнула…, и вновь принялась за дела,
Глядя в упор, с хладнокровным желаньем удава.

С веток свисает сосулек стеклянная прядь…,
Мёрзлое яблоко телу изгнанье пророчит…,
Дерево жаждет – губами коры закричать,
Только никто одолжить ему голос не хочет.

Перевёл с идиш ГЕРМАН ГЕЦЕВИЧ

* * *

от нависшего шума стремится к слиянию с белым
уходящее тело которого в мире так мало
чтобы стать неизменным и метафизическим телом
белой точкой в пространстве среди облаков и тумана

белым голосом дня белоснежным бинтом школьным мелом
благозвучным сонетом что белее морского коралла
самым белым квадратом крестом стрекозы оробелым
белизной божества и блаженством небесного бала

и за тело страшась становлюсь я темней и угрюмей
но мелодия страха – ничто – в нависающем шуме
и спиною припав к тишине как к воздушной стене

я спешу передать не печали степную прогорклость
из рук в руки ветрам а молчанием прерванный голос
это белое небо как нёбо за тридевять НЕ

* * *

поэт – кукловод
слова – марионетки

(элементарная версификация с верёвочками)

* * *

быть в прекрасных материнских простынях –
проявить себя в литературе
не с лучшей стороны:

говорит он

* * *

нет ничего кроме слов в этих стихах
в словах этих стихов нет ничего кроме
эти стихи – ничего – слов нет
в этих стихах нет ничего кроме слов

* * *

одиночество
ещё одна ночь
правдоподобна и достоверна
как смерть
или есть нечто более интимное
?

* * *

поэзия навязывает натуре свою красоту

* * *

несколько словечек заменённых
Словами

ГРОЗА

белое – это синее
синее становится чёрным
чёрное чернеет на чёрном
чёрное – всё

Перевёл с французского ГЕРМАН ГЕЦЕВИЧ

Сверкающий сумрак рентгенкабинета.
Экран. Выключатель. Мощей трепыханье.
Падение духа. Отсутствие света.
И голос врача: «Задержите дыханье!».

За рёберной сеткой, за клеткой грудною
Две туши висят неприглядного вида.
И харкают кровью, и брызжут слюною,
Изрытые временем тени Аида.

А ты надеваешь нарядные вещи,
Беспечно выходишь из дома, но в эту,
Минуту, недуга зубчатые клещи
Тебя возвращают к рентгенкабинету.

И вновь, сквозь дырявые лёгкие ветер
Свистит с отчужденьем, и тень твою нервно
В расширенных бронхах: то крутит, то вертит…,
Огнём продувая, свищи и каверны.

И плотно к экрану прижавшись плечами,
Ты видишь свой контурный мутный рисунок,
Поскольку из всех вариантов печали –
Лишь смерть и болезнь подавляют рассудок.

И движется грудь, расправляясь на вдохе,
И взглядом ты ищешь потерянный выход…,
А врач говорит, что дела твои плохи,
Когда наступает мучительный выдох.

И вроде бы всё в твоей жизни прекрасно,
Но чувствуешь ты всё острей год от года,
Что сердце гоняет по жилам напрасно
Свой красный состав неизвестного рода.

Пока ты порхаешь, взирая на звёзды,
Лазутчик – недуг подкрадётся беззвучно
Из внутренней тьмы, и глазничные гнёзда
Наполнит проклятием собственноручно.

И в миг закипит синегубая Лета,
Царапая берег кривыми когтями,
Как в душных потёмках рентгенкабинета
Прокуренный ад, ограждённый костями.

Зимний сад в освещеньи фонарном – тенист,
Вместо лун за окном – вышивальные пяльцы,
Изгибается дерево, как пианист,
Растопырив замёрзшие хрупкие пальцы.

И летят из пространства ночной темноты
Посиневшими птицами в млечном скольженье –
Звуки музыки вечной и встречной тщеты,
Провоцируя мускульное напряженье.

Там играют Шопена, не ведая сна,
Тишину разрывая бемольной сонатой,
Воскрешая умерших друзей имена,
Преклоняя седины пред каждой утратой.

Вид гвоздик в хрустале неопрятен и дик,
Но течёт через край белоснежная пена,
И всю ночь для себя и для этих гвоздик
Кто-то в доме соседском играет Шопена.

Расквитавшись сполна с тёмно-серым взыскательным Светом,
Где мышиной возне отдают предпочтенье калеки,
Я останусь для всех неизвестным, забытым поэтом,
Буквой «Г» над ячейкой студенческой библиотеки.

Но однажды с утра, миновав, небылицы и были,
Ты зайдёшь в магазин, и увидев невзрачную книжку,
Вновь узнаешь меня среди букинистической пыли,
И покупку грошовую трепетно сунешь подмышку.

И тогда ты поймёшь: что тревожило, мучило, било
Обречённую Лиру, и слова упавшее семя
Ей досрочно вернёт благозвучную мудрую силу,
Отменив приговоры, которые вынесло время.

И в полуденный миг, и в часы городского затишья,
Под рыданье Евтерпы и дьявольский смех Мельпомены,
Не удержат меня в затхлом карцере четверостишья:
Ни дверные замки, ни решётки, ни блочные стены…

Моя светлая тень будет мерно и плавно качаться
На деревьях, мостах и подножках навтлугских трамваев,
И в условленном месте с другими тенями встречаться,
И разбрасывать блики, как перья ручных попугаев.

Отделясь от стихов, я вернусь в королевство Тифлиса,
Где придворные бабочки крутят вечернее сальто,
Где под солнцем Гефеста кустов обожжённые лица
Льют амброзию мая на мёртвую сухость асфальта.

И на мне остановит рассеянность грустного взгляда
Благосклонный король, увенчавший пришельца короной…
Это будет мой рай, где под сводом фруктового сада
Млеет сердце в грехе, как в ладони орешек калёный.

И в минувшем окажутся все авантюры, интриги,
Но не тронет беспамятство ту, что меня воскресила,
И уже не смогу я стать строчками собственной книги –
Лишь подфарник вдали вспыхнет красною веткой кизила.

Перевёл с грузинского ГЕРМАН ГЕЦЕВИЧ